Кари (sister_kari) wrote,
Кари
sister_kari

Как мой дедушка воевал (3)

[Часть 1]
[Часть 2]

...Голову неотступно сверлит мысль: бежать, бежать, бежать! Но как – вот вопрос! Устроить побег прямо из лагеря невозможно, надо как-то выбраться за его пределы. Стал замечать, что от ворот по утрам берут и куда–то уводят по 25–30 человек. Решил встать к воротам. Нам дали лопаты и погнали за город копать вдоль дороги ямы для телеграфных столбов. План побега созрел в конце дня, когда начало смеркаться. Присмотрелся к своему напарнику. Вижу, лицо интеллигентное, старательно, так же как и я, прячет волосы под пилотку*. Спрашиваю:
- Кем был до войны?
Отвечает:
- Директором средней школы, а на фронте начальником штаба батальона.
– Поможешь мне бежать? Мне здесь оставаться нельзя, я политработник. Если донесет какой-нибудь гад, мне конец.
– Помочь бы рад, да не знаю как.
– Слушай. Эту яму выкопаем на полметра глубже. Я в нее лягу, а ты забросай меня землей и побыстрее смешивайся с общей массой, чтобы тебя не заподозрили в соучастии, если овчарки обнаружат меня в яме
– Но ты же там закоченеешь, в холодной земле, без движения! Не сможешь встать! Окажешься заживо похоронен! - (А дело было в конце ноября.) - Я не могу взять такой грех на свою душу!
– Брось! Не сегодня завтра нас всех выкинут в общую яму и зальют негашеной известью!
Поднял воротник шинели, обвязал носовым платком, чтобы земля не попала за шиворот, опустил поля пилотки, лег в яме головой на согнутую в локте правую руку, левой обнял себя, чтобы не застудить легкие и скомандовал: «Давай!» Когда на поверхности осталась только кисть правой руки, падение на меня земли прекратилось. Поскольку земля была рыхлая, я без труда втянул руку внутрь, оставив таким образом отверстие для доступа воздуха.

Я лежал в яме без движения, сколько мог, и наконец почувствовал, что погибаю. Всего меня будто сдавили гигантской силы тиски. Временами впадал то ли в обморок, то ли в забытье. В очередной раз придя в себя, я понял, что если сию минуту не встану, не стряхну с себя землю, то мне уже не выбраться. Если фашисты еще здесь, то мне легче будет умереть от автоматной очереди. Ценой огромного напряжения сил и воли мне удалось встать на четвереньки, но сознание тут же помутилось, я упал вниз лицом. Очнувшись и прислушавшись, понял, что я здесь один. Стояла тишина, в холодном небе мерцали звезды. Попытался выбраться из ямы, но это оказалось выше моих сил. Одна из сторон ямы имела наклон 45° (так положено копать ямы под столбы). Ползу с невероятным напряжением всех сил по этому осыпающемуся склону, впиваюсь ногтями в верхнюю кромку ямы - и тут же теряю сознание и скатываюсь на дно. С горечью вспомнил скороговорку из дореволюционного детства: «Влез на колоду – упал в воду. Вымок, выкис, вылез, влез на колоду – упал в воду». Казалось, дело уже совсем безнадежное. Сил с каждым разом становилось все меньше и меньше. Ложись и помирай в проклятой яме!

Однако во время неудачных попыток я не только терял силы, но и восстанавливал кровообращение. В очередной раз отдохнув, я сделал рывок и с превеликим трудом вывалился из ямы на поверхность. Что дальше? Ноги и руки окоченели и совсем не слушались. Идти я не мог. И даже ползти не мог! Начал перекатываться подальше от дороги, по которой то и дело проносились фашистские машины. К счастью, свет их фар не падал на обочину.
Перекатываясь, разогрелся, начал ползти. Полз да полз в темноте, пока не уткнулся в скирду пшеницы. Будто попал на курорт! Выкопал нору, забрался, замаскировал вход, утолил голод зернами и заснул. Наутро «бог» послал снежок, стало чем утолить и жажду. Чем не жизнь? Так-то оно так, но человек не мышь и не курица, чтобы поправляться сухим зерном. Этим можно продержаться несколько дней, но не больше. Надо идти в села, к людям. А в селах немецкие коменданты и полицейская свора из уголовного отребья (мы их называли «бобиками»). «Бобики» спят и видят, как бы выслужиться перед немцами! А во главе села – староста, обычно из бывших раскулаченных. Эти ненавидят все советское слепой и лютой ненавистью! Кроме того, как я потом узнал, на всех видных местах были развешены объявления: «Каждый, кто окажет помощь беглому военнопленному или не донесет немецким властям, будет повешен за шею!» Вот, какой прием меня ожидал - ведь мой внешний вид ни у кого не мог вызвать сомнения...

Однако, делать нечего. Выбравшись ночью из скирды, опираясь на увесистый дрючок, найденный у дороги, я направился в село Бобринец. Дрючок играл двойную роль: помогал мне держаться на ногах и был единственным средством самозащиты – сдаваться на милость «бобиков» я не собирался.
На окраине села залег, изучил обстановку. Слабенький огонек светился только в небольшой хатенке, стоявшей на отшибе. В остальных хатах окна были темные. Не заметив ничего подозрительного, осторожно постучал в окно. Скрипнула дверь, выходит старушка. Спрашиваю шепотом:
- Кто у вас в хате?
Отвечает:
- Нэма нiкого.
- Догадываешься, кто я?
- Та бачу!
– Знаешь, что тебе будет, если поможешь мне?
– Знаю, знаю!
Скрылась в дверях, потом выносит мне два здоровенных сырых гусиных яйца. «Грамотная» старушка!
- Вам, - говорит, - зараз нiчого другого нэ можна їсты.
Меня чувство юмора не оставляло даже в критические минуты жизни. Положил бабкин дар в карман, оперся подбородком на дрючок, смотрю на нее сверху вниз, свесив отросшую бороду с проседью и отвечаю:
- Ну что же, спасибо, бабуся! Оно, знаешь, что в святом писании сказано? Всякое даяние благо и есть дар совершен свыше!
И указал при этом пальцем на небо. Старушка перекрестилась и спрашивает:
- Чи вы нэ духовного звания?
- Да, да, - говорю, - духовного! Мой дедушка при церкви звонарем служил!
Не знаю, поняла ли бабка иронию, только начала меня настойчиво звать в хату.
- Ходiмтэ, ходiмтэ до хаты! Я вам дам топлэного молочка и сдобных коржикiв!
- Не пойду, бабуся. Мне будет тяжело, если из-за меня немцы казнят такую славную, добрую женщину.
- А хай їм горить, ходiмтэ!
И я пошел.

Однако вскоре передо мной встал вопрос: что дальше? Ноги едва носят. Голова и руки после контузии трясутся. Приближается зима. Фронт, по слухам, под Москвой! Летом можно к фронту пробираться лесами, болотами, а зимой идти можно только через села. Чтобы не стать добычей «бобиков», надо было прежде всего изменить внешность. В одном из сел удалось поменять верхнее обмундирование на фуфайку, ватные брюки и шапку. Все это было, разумеется, «почти что новое с точки зрения старины». Решил пробираться в Херсон, узнать, что сталось с женой и детьми. Если они не смогли эвакуироваться, надо их вывезти из Херсона, иначе гестаповцы, дознавшись, что это семья политрука, расстреляют или запрут в лагерь смерти.

По ночам идти было опаснее, чем днем - «бобики» устраивали засады на дорогах. Я сменил дрючок на тройные вилы и шел с ними на плече беспечной походкой, как местный колхозник. На вид, с поседевшей бородой, мне было лет под пятьдесят. Никто меня не останавливал. Придя в Херсон, ночью пробрался на квартиру в доме №18 по улице Горького, где мы жили до войны. С замиранием сердца стучу в дверь. Выходит наш сосед по фамилии Кайзер, по национальности немец (фольксдойч). На заводе он был контролером ОТК и работал в моем подчинении. Теперь они с женой заняли нашу квартиру. Спрашиваю, где Женя с детьми. Он с ними был в дружеских отношениях. Женя, говорит, с детьми эвакуировалась с последним заводским эшелоном, на открытой платформе, груженой метизами. Собрала наспех в узел кое-какие вещи и уехала, бросив все, что было в доме. Даже вот твое личное партийное дело осталось, оно наверно тебе пригодится, возьми. Пригласил меня в квартиру, дал побриться, выкупаться, предложил свою вполне приличную одежонку. Рост у нас был одинаковый. Накормил, уложил спать.

Наутро Кайзер сообщил мне... что он работает переводчиком в гестапо! Что мне из Херсона надо немедленно убираться, пока меня не заметил кто-то из знакомых. Сказал, что он звонил в русскую полицию, чтобы мне выдали паспорт и пропуск для выезда в Бериславский район по служебным делам. Намекнул им, что я сотрудник гестапо. Мне беспрепятственно выдали паспорт и я в сумерках покинул Херсон.
Вот что значит с людьми быть человеком, независимо от их положения! А если бы я до войны был по отношению к Кайзеру, как подчиненному лицу, несправедлив, груб, высокомерен? Позвонил бы он в гестапо - и мне конец! Скитаясь по немецким тылам, я много раз в этом убеждался. В Бериславе, в совхозе Юркина и в совхозе «Большевистский наступ», где меня многие хорошо знали, я везде находил радушный прием. Разумеется, всегда, и до войны и после, я и в мыслях не держал, что доброе отношение к людям мне когда-нибудь пригодится.

В Бериславском районе, на центральной усадьбе совхоза Юркина я жил и питался почти как моя покойная бабка, «христовым именем». Разница в том, что она ходила от хаты к хате, стучала палочкой в подоконник и просила «Подайте милостыньку ради Христа небесного». Мне «милостыню», кто чем был богат, несли сами. «Всякое даяние благо!»
Я ремонтировал ходики, швейные машины, обувь кожаную и валяную, по вечерам давал детям уроки по программе 3 и 4 класса (в фашистскую школу дети не хотели ходить). Одним словом, был «и швец, и жнец и на дуде игрец». Вел с надежными людьми осторожные беседы, внушающие веру в победу советского оружия, делился сводками совинформбюро. В скирде сена у меня был спрятан самодельный приемничек, изготовленный в Херсоне бывшим начальником механического цеха Брыжаком. Он был членом партии. Их колонну при эвакуации где-то за Николаевом отрезали немецкие танки и он вернулся в Херсон. Когда у немцев дела стали плохи, его арестовало гестапо. Избитого выпустили на свободу, а когда Херсон был освобожден, его арестовали энкэвэдейцы, и он окончил свои дни в тюрьме.

В последних числах декабря 1942 года, вьюжной ночью, когда хороший хозяин собаки из дому не выгонит, мне пришлось убираться из совхоза Юркина. Главным агрономом в этом совхозе работал некто Прыщенко. Два его сына были в армии, а сам он, имея от роду 45 лет, почему-то не попал на фронт. Он долго докапывался, кто я такой и однажды заявился ко мне в пьяном виде: «Наконец-то я разгадал, какой гусь скрывается у меня под боком! Я намекнул местной полиции, чтобы тебя хорошенько прощупали. Я не желаю из-за таких как ты на виселице болтаться!» Я ему ответил: «Слушай, ты, фашистский прихвостень! Я сейчас тебя не трону, вони будет много, пострадают невинные люди. Но это предательство тебе даром не пройдет!»

В тот же день я подался в Николаев, где меня никто не знал. Но и я в Николаеве никого не знал! «Куды хрестянину податься?», как говорили в фильме «Чапаев». Иду по городу, читаю вывески. Одна из них гласит: Столовая для сотрудников «штат гютер форвальтунг Николаев генераль бецирк». Такое я уже умел перевести на русский язык. Это означало «столовая для сотрудников управления совхозами Николаевской области». А тогда и Херсон и Берислав относились к Николаевской области.
Захожу в столовую, представляюсь, как работник этой системы, прошу меня накормить. Показываю свою филькину грамоту. Направляют к старшей официантке, она же буфетчица. Объяснение с ней произошло по образцу «дайте напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде».
- Одну ночь, – говорит, – вы можете переночевать у меня, но... в неотапливаемой комнате. Мы с дочкой Линой ютимся на кухне, обогреваемся маленькой буржуйкой.
– Спасибо, - отвечаю, - это меня вполне устраивает!

Поужинав остатками еды, которые хозяйка принесла из столовой, пошел устраиваться на диване на ночлег. Снял гражданскую одежду и лег спать в гимнастерке и военных брюках. Наутро хозяйка спрашивает: «Куда же вы теперь?» А я, скрестив руки на груди, показываю указательными пальцами в разные стороны: «Туда!» Женщина была умная и хитрая. Она уже смекнула, с кем имеет дело. Осторожно начинает выпытывать, кто я да что. Вижу, человек она свой, советский. Решил рискнуть, рассказал ей все начистоту. Спросила насчет паспорта. Ответил: «Есть, даже два!» – «Оставайтесь, – говорит, – у меня. Мой муж кадровый майор, ушел на фронт, с тех пор ничего о нем не знаю. У меня есть связи в этом самом фервальтунге, зачислим вас туда механиком.» Так с помощью доброй советской женщины я легализовался на жительство в Николаеве. Если бы не этот счастливый случай, не знаю, что бы я делал. На дворе стояла лютая зима, морозы доходили до 35°.
_____________________
* старательно, так же как и я, прячет волосы под пилотку - офицеры, в отличие от рядовых, не были коротко стрижены

(продолжение следует)

Tags: родня, читальный зал
Subscribe

  • "Убить пересмешника"

    Читаю детскую книжку "Убить пересмешника". Никак не могла понять, что за время описывается: Родители в порядке вещей порют детей, дети…

  • Негодую

    Возмущена финалом "Черного города" Бориса Акунина. Автор, вы что же делаете-то! Верните всё как было! (((

  • Стих из прошлого

    Вдруг я вчера, не помню уже, зачем и почему, набрела на сайт стихов Юнны Мориц. И ткнула там в первый попавшийся заголовок. Поезд летит во мраке, в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

  • "Убить пересмешника"

    Читаю детскую книжку "Убить пересмешника". Никак не могла понять, что за время описывается: Родители в порядке вещей порют детей, дети…

  • Негодую

    Возмущена финалом "Черного города" Бориса Акунина. Автор, вы что же делаете-то! Верните всё как было! (((

  • Стих из прошлого

    Вдруг я вчера, не помню уже, зачем и почему, набрела на сайт стихов Юнны Мориц. И ткнула там в первый попавшийся заголовок. Поезд летит во мраке, в…